Неточные совпадения
Самгин шел тихо, перебирая в памяти возможные возражения
всех «систем фраз» против его будущей
статьи. Возражения быстро испарялись, как испаряются первые капли дождя в дорожной пыли, нагретой
жарким солнцем. Память услужливо подсказывала удачные слова, они легко и красиво оформляли интереснейшие мысли. Он чувствовал себя совершенно свободным от
всех страхов и тревог.
Да, надежда в нем была, надежда на взаимность, на сближение, на что-нибудь, чего еще он сам не знал хорошенько, но уже чувствовал, как с каждым днем ему
все труднее
становится вырваться из этой
жаркой и обаятельной атмосферы.
Париж, кроме ряда простуд, дал мне впервые катар желудка — не кишечного канала, а желудка, в виде нервных припадков такого рода, что я, при
всей моей любви к театру,
стал бояться
жарких театральных зал.
Хаос весенней неурядицы смолк. Под
жаркими лучами солнца работа природы входила
все больше и больше в свою колею, жизнь как будто напрягалась, ее поступательный ход
становился стремительнее, точно бег разошедшегося поезда. В лугах зазеленела молодая травка, в воздухе носился запах березовых почек.
После томительно
жаркого дня наступил такой прекрасный вечер, что Марья Дмитриевна, несмотря на свое отвращение к сквозному ветру, велела отворить
все окна и двери в сад и объявила, что в карты играть не
станет, что в такую погоду в карты играть грех, а должно наслаждаться природой.
Много пробудили
Грез во мне былых
Эти переливы
Звуков удалых,
Сотен свеч возженных
Нестерпимый свет,
Скользко навощенный,
Блещущий паркет,
Жаркое дыханье.
Длинных кос размах,
Тихая улыбка
В любящих глазах,
Груди волнованье,
Голос молодой,
Стана трепетанье
Под моей рукой,
Бешеного вальса
Страстная волна,
Ласковые взоры…
Все — она, она…
Пел он редко, но власть его буйных песен была всегда одинаково неотразима и победна; как бы тяжело ни были настроены люди, он поднимал и зажигал их,
все напрягались,
становясь в
жарком слиянии сил могучим органом.
В сверкающий иней одета,
Стоит, холодеет она,
И снится ей
жаркое лето —
Не
вся еще рожь свезена,
Но сжата, — полегче им
стало!
Возили снопы мужики,
А Дарья картофель копала
С соседних полос у реки.
— И вот теперь
все разбито,
все затоптано! Что пред этим прежние поражения! За самыми черными тучами, за самыми слякотными туманами чувствовалось вечно живое,
жаркое солнце революции. А теперь замутилось солнце и гаснет, мы морально разбиты, революция заплевана,
стала прибыльным ремеслом хама, сладострастною утехою садиста. И на это
все смотреть, это
все видеть — и стоять, сложив руки на груди, и сознавать, что нечего тебе тут делать. И что нет тебе места…
Он сам не показывался из своей ставки; и хотя сражение на Девичьем поле продолжалось уже более двух часов и ежеминутно
становилось жарче, но во
всем войске князя Трубецкого не приметно было никаких приготовлений к бою;
все оставалось по-прежнему: одни отдыхали, другие веселились, и только несколько сот казаков, взобравшись из одного любопытства на кровли домов, смотрели, как на потешное зрелище, на кровопролитный и отчаянный бой, от последствий которого зависела участь не только Москвы, но, может быть, и
всего царства Русского.
любят ли ее верно, да на целый ли век? Ну, и тут слов! слов! слов! Со словами целая свора разных, разных прихвостней.
Все она собирается любить «
жарче дня и огня», а годы
все идут, и сберется она полюбить, когда ее любить никто не
станет, или полюбит того, кто менее
всего стоит любви. Выйдет ничего себе повесть, если хорошенько разыграть.
Хороводом пошли крикливо весёлые недели; Мирон, Татьяна, доктор да и
все люди
стали ласковее друг с другом; из города явились какие-то незнакомые и увезли с собою слесаря Минаева. Потом пришла весна, солнечная и
жаркая.
Обиженный человек
становился всё виднее, ощутимее Артамонову старшему. Осторожно внося на холм, под сосну, своё отяжелевшее тело, Пётр садился в кресло и, думая об этом человеке, искренно жалел его. Было и сладостно и горько выдумывать несчастного, непонятого, никем не ценимого, но хорошего человека; выдумывался он так же легко, так же из ничего, как в
жаркие дни над болотами, в синей пустоте, возникал белый дым облаков.
Казалось, Тихон может говорить до конца
всех дней. Говорил он тихо, раздумчиво и как будто беззлобно. Он
стал почти невидим в густой,
жаркой тьме позднего вечера. Его шершавая речь, напоминая ночной шорох тараканов, не пугала Артамонова, но давила своей тяжестью, изумляя до немоты. Он
всё более убеждался, что этот непонятный человек сошёл с ума. Вот он длительно вздохнул, как бы свалив с плеч своих тяжесть, и продолжал
всё так же однотонно раскапывать прошлое, ненужное...
И чем несноснее
становились страдания тела, чем изнеможеннее страдальческий вид, способный потрясти до слез и нечувствительного человека, тем
жарче пламенел огонь мечтаний безнадежных, бесплотных грез: светился в огромных очах, согревал прозрачную бледность лица и
всей его юношеской фигуре давал ту нежность и мягкую воздушность, какой художники наделяют своих мучеников и святых.
Куда он несется! Он испепелится, он там сгорит. Ермий рванулся за Памфалоном, чтобы удержать его или чтобы по крайней мере с ним не расстаться, но в
жарком рассвете зари между ними вдруг
стала преграда… Это как бы частокол или решетка, в которой каждая жердь одна с другою не схожи. Ермий видит, что это какие-то знаки, — во
весь небосклон большими еврейскими литерами словно углем и сажей напачкано слово: «самомненье».
А Венцель, как назло, не выходил у меня из головы, да и только. Даже он
стал мне сниться. Мы с ним
все лазили по Мероницким горам и чего-то скрывались от швабов. Поля были не только сухи, но
жарки, и Венцель то здесь, то там припадал к земле, прикладывал ладони к пыльному щебню и шептал мне: «Пробуй! пробуй, как горячо!.. Как они там пылают! Нет, нигде нет таких камней!»
— День был
жаркий… вошли невзначай…
стали пить в холодке полынное… с жидами за что-то поспорили… но худого умысла не имели… Там даже были два приказные, и те
всё могли видеть.